А. П. Чехов. Произведение «Тоска» по теме одиночество человека в мире
Снежная вьюга ревёт, завывая, как будто вся мощь и гнев природы сконцентрировались в этих холодных водоворотах и метелях. Фонари, редкие и тусклые, как свечи в темном помещении, мерцают, едва проникая своим светом сквозь плотный завес снега. Извозчик Иона Потапов сидит на козлах, устав в каменные полотна заснеженных улиц города и едва держит в руках вожжи, словно они являются аналогией тех нитей, что связывают его с миром.
Иона утратил сына. Душа его погрузилась в расколотую пустоту и немое страдание, как потерпевший кораблекрушение в пустынном океане. В этой пустоте слышатся лишь завсегдашние шорохи снега искристого на ветру, как дробные молчаливые холодные звуки.
Проходящие зеваки обернулись на извозчика неоднозначными взглядами, кто-то бросил слово, но больше мимолетного любопытства он не удостоился. Грохот копыт его слабой клячи создавал иллюзию движения, но внутренний мир Ионы застыл в бескрайней бездне одиночества. Каждый звук наружу казалось рикошетом боли, возвращающимся эхом обратно к боли собственной сердца.
Внутри таверны тепло, светло, звенят бокалы, раздаются разговоры и смех. Там своеобразная жизнь кипит, бурлит, но ни один звук этого моря негодующего людского шума не способен смыть тяжелое покрывало скорби с души Ионы. Он остался только с лошадью, единственным существом, готовым судить его молчаливый рассказ, немым свидетелем его трагедии.
Прохожий подходил, присаживался в санки, лишь тайно кивнул – и вновь в жгучий вихрь. Никому дела нет до страданий Ионы. Лишь бедное животное терпеливо терпит и не роняет упрёк за медленное прибывание на место назначения равнодушных пассажиров. К небу же взирает потускневший и едва видимый свет месяца, скрытого облаками, как и все сокровенное в душе измученного извозчика.
Синюю кромешную тишину ночи, что иногда разрывают звуки, отвлекающие на миг, не может выдержать сердце задетое глубокими стигмами. Ведь одиночество не исцеляется присутствием других тел рядом, а требует привязи к сердцу тянущиму свет человеческой искренности. И пока этого света нет – и аманаток подгнивают в пустующей тишине ночей, пустишь ли ты, Иона, дождь слез разъедающих льдами застывшую кровь, и найдешь ли истину в этой тоске?
Так ревёт и воет душа, в отзвуке великого молчания.